ГДЕ СИЛЫ ТЫ БЕРЕШЬ, СОЛДАТ?

Где силы ты берёшь, скажи, солдат?
Пригнувшись в леденеющем окопе
Под сетью надрывается комбат:
«Ложись!»,
Но дрон увидел цель на развороте!

И вот уже летит стальная смерть…,
Она не спросит имени и звания,
Ей все равно, какая правда…где…
Ведь есть задача – выполнить задание.

Ты падаешь, удерживая крик –
Стук сердца, как пунктир, стучит в виске,
И понимаешь в этот самый миг,
Что жизнь твоя висит на волоске…

Откуда силы? Из глубин сознанья –
Из памяти о тех, кто в страшный час
Шагая в бездну, крикнул на прощанье:
«Сейчас никто, братишки, кроме нас!»

Из слов простых: «За Родину! За братьев!»
Из фото, что в военнике твоем,
Из веры, что вернутся все обратно,
Из памяти, что сердце жжет огнем.

Пусть в грозный час всегда тебя согреют
Молитвы жен, подруг и матерей.
Держись, солдат, ты все преодолеешь!
Вернись живым, вернись домой скорей.

Ты не один – Отныне и во веки! –
Сто тысяч рук взмолились к небесам
Сто тысяч слез ручьем стекают в реки
В молитве общей тонут голоса.

И снова жизнь привычной чередою
Пойдет… Враги перекуют мечи…,
И будет жизнь привычной и простою –
Вернешься ты, – и зазвенят ручьи…

Мы — ВМЕСТЕ!
Над прудом осенним стоит тишина.
В пруду отражается небо.
А где-то гремит и грохочет война –
Там танки, там дроны, там РЭБы…
Там стоны и кровь. Там раненья и смерть –
«Двухсотый», «трёхсотый»… (Как страшно!)
Там каждый – ГЕРОЙ! Там огня круговерть,
Но бьются ребята отважно!
Как хочется, Боже, чтоб каждый из них
Живым в дом родной возвратился!
В России СВОи не бросают СВОих!
Мы вместе! Тыл с фронтом сроднился!
Всем сердцем мы с вами, родные! За вас
Молитвы мы к Богу возносим!
Готовы судьбу разделить – в трудный час
Мы вас не оставим, не бросим!
Сегодня мы все – волонтёры! Пусть враг
Зубами скрежещет от злости!
Мы с вами, ребята, – единый кулак,
И нас победить не так просто.
Так пусть же скорее настанет тот час,
Когда все орудия смолкнут,
Военный очаг навсегда чтоб угас
И мир воцарился надолго!
Чтоб вновь тишина разлилась над землёй,
Пусть смолкнут все звуки на свете!
Пусть царствуют радость, любовь и покой!
Пусть к мамам вернутся их дети!

За селом золотятся просторы во ржи,
Наполняют поля васильки.
Здесь привычная, мирная сельская жизнь –
Только будни её нелегки.

Пахнет мятой и свежей росою трава,
Старый ворот колодца скрипит,
Сыну тихо поёт молодая вдова,
И в окошке лампадка горит:

«Твой отец был как сокол – отважен и смел,
Защищая родимый порог.
Он ушёл за рассветы, в небесный удел…
Спи, мой кроха, вдали от тревог…»

Но и те, кто вернулся в родительский дом,
Не находят покоя в глуши.
Не зальётся тоска деревенским вином,
И не лечатся раны души.

Память ловит чужую далёкую высь,
Где остался пылающий бой…
Мужики молча курят, уставившись вниз,
Папиросы – одну за одной…

Затихает напев у раскрытых окон.
Лёгкий дым папиросный горчит…
Спит село, но для тех, кто войной обожжён,
Эта тихая полночь не спит.

ОДНАЖЫ…
Однажды мама мальчишки, который сейчас на войне,
Слезами давясь, говорила взволнованно мне:
Неправильно то, что безусый юнец, не знавший о жизни еще ничего,
любви не познавший, детей не рожавший,
Уходит туда, где, возможно, не будет его.

Однажды жена добровольца,
Который сейчас на войне,
Слезами давясь, говорила взволнованно мне:
-Неправильно то, что семейства отец,
Хозяин, опора, плечо и поддержка для всех,
Построивший дом и ведущий порядок весь в нем,
Уходит туда, где возможно умрет его смех.

Однажды в бою, среди ада,
В безумии, страшном огне.
Юнец и мужчина мечтали о мирной весне.
Они говорили без слов, и стучали сердца.
Они понимали, как важно идти до конца
За мир и свободу, за мать, за детей, за семью,
За землю родную, за честь и за совесть свою!

Лес да поле, реки горя,
Сонных трав ночной дурман…
Предо мною жизни море,
Русской жизни стон и гам!

Ветер воет в старой церкви,
Плачет раненый закат,
Отражение бессмертия
Воды рек Руси хранят.

Лоскутами сшито небо,
Ночью – яркий звездопад,
Нет, не канет память в Лету
О победных днях, солдат!

Вспоминаю часто деда,
Он – за русское страдал,
И за Родины Победу
Жизнь он свою отдал.

Поле, травы, свежий воздух,
Утром – стелется туман…
Поглощают реки горя
Всё, что в жизни есть обман…

Сзади — море, сбоку — горы,
Сверху — полдень голубой.
Ты идёшь. Полей просторы
Отступают пред тобой.
(Б.А. Котов)

Всё равно наступит мир

Сзади — море, сбоку — горы,
Сверху — полдень голубой.
Ты идёшь. Полей просторы
Отступают пред тобой.

Ты шагаешь в эту бездну
Ради Родины своей,
Длится эта неизвестность
Много лет и много дней.

Спросишь небо ты уныло:
«В чём, скажи, моя вина,
Что друзей, родных сгубила
Проклятущая война?»

Небеса тебе ответят
Фразой, стоптанной до дыр:
«Не горюй, на этом свете
Всё равно наступит мир!»

Ты спокойно улыбнёшься,
В дом зайдёшь и выпьешь чай,
Ко двору опять вернёшься,
Вспоминая месяц май.

В сердце вспыхнет пламя веры,
Ты среди больших квартир,
Открывая в доме двери ,
Ждёшь, когда наступит мир!

Русь моя

Чистота ты моя первозданная,
Первородная радость моя,
Пляшет огненным заревом пьяная
По тебе, моя Русь, красота.

Да не стрижена будь ты, румяная,
Я люблю твои косы да смех,
Ты ведь счастье моё долгожданное
Зародила как таинства грех!

Трезвый иль одурманенный песнею,
Что звучит над твоей широтой,
Я усну и, уснувши, воскресну я,
Потому что я — русский душой!

ПАМЯТИ СВЕТ

Ночь зашлась в истошном стоне,
Снова не усну…
Я в разбитом эшелоне
Еду на войну.

Руки грею о буржуйку,
Стынет в жилах кровь,
Холод – страшный. Голод – жуткий!
И бомбёжка – вновь.

Я погибну под Смоленском…
Или под Ельцом?
Не видавший ласки женской,
Скошенный свинцом.

Безымянная могила,
Незнакомый лес…
Прах слезами окропило –
Дождь полил с небес.

Резеда и одуванчик,
Облетает цвет…
Сын Земли, безусый мальчик,
Восемнадцать лет.

Вместо хаты – склеп из глины,
Злая колыбель,
Осыпается калина
Кровью на постель.

А зимой – снега по пояс,
Летом – соловьи,
Я – родник. Я – хлебный колос.
Соль своей Земли!

Память – скорбь! И всё же кто-то
Обо мне взгрустнёт,
В день Родительской субботы
В тишине всплакнёт.

Память – боль! От этой боли
Хочется кричать…
Я в последнем эшелоне
Ехал воевать.

И оставшись там навечно,
Понял – смерти нет!
Если в сердце человечьем
Память – это свет.

Триптих

📒Тополя

Отмолвил гром последнее своё,
Запрятав гнев за далью опалённой,
Но дождь ещё неутишимо льёт
И обжигает шёпотом калёным.

И странно, до бессмыслия, смотреть
На ставшую приделом бичеваний
Расхристанную улицу и смерть,
Поживу дожидающую втайне.

Вы ж тополя, соколики мои,
Уйдёт беда, и лето красным будет,
И новых вёсен — золотые дни,
И свадьбы — до небес, но люди, люди…

Отмолвил гром, последний смолк раскат,
Иссякнул дождь, уставший от злословья,
И кажется, что мученичьей кровью
Нерукотворный выписан закат…

📒На братской могиле N201

Черёмуховых прядок — белокурость,
Лучей — знаменье крестное в окне,
Денёк, зелёной порослью раскудрясь,
Насвистывает тихо о войне.

Откуда птицам знать про песни эти?
Кто им печали майские напел?
С могилы братской — в небо — свят и светел —
— Христос воскресе! — возглас подлетел.

И вдруг парнишка — юн — розовощёко,
В отцово ткнувшись крепкое плечо,
Расплакался о близком и далёком —
По-детски безутешно-горячо.

По стойке смирно, разношёрстной ротой,
Молчаньем оглушенные стоим.
Отец шепнул ему: "Ну, что ты, что ты…"
Гордясь, похоже, мальчиком своим.

Он не сдержался — скорбью переполнен,
Но будет надо — танков сдержит вал,
И рассечёт линкором злые волны,
И развернёт заклинивший штурвал!

Он знает точно — Родина за нами,
И — в облаках черешневых — село,
И я, ничуть не сомневаясь, знаю,
Как нам с парнишкой этим повезло!

А сколько их — цветочков синеоких,
— Христос воскресе, обессилив смерть!
И потому и радостно, и горько
В глаза героям будущим смотреть…

Полна — домой текущая дорога,
И слышно, будто рядышком идёт,
Равняя строй, из юности далёкой,
Сельчан небесно-гарнизонный взвод.

📒Юности во имя

Раньше всех времён и предсказаний
Эта осень поздняя сбылась.
В проблеск листьев солнце ускользает,
Перезрелым яблоком желтясь.

Путь домой изве'тошился блёклой
Ниткой придорожного рванья,
Улетает птицей огнеокой
Осень — сопечальница моя.

Я сама душой бы улетела —
Ветры воют мёртвые воймя,
Только держит жизни на прицеле
Крылья каменящая — война.

Выжжен город — не сходя с живого,
Холода чинили произвол,
На бездушье улицы бескровой
Снегом дух стужающий сошёл.

Но однажды все придем с войны мы,
И дохнув отчаянья сполна,
Мы увидим — юности во имя —
Как с ветрами присными* своими
По земле прошествует весна.

*присный — родной, близкий

Мой Дон, красавец своенравный,
Люблю тебя душою страстно!
В потоке вод твоих опасных —
История России славной!

Старейший ты, великий, тихий,
Ласкаешь водами своими
Те берега, что Русь хранили
Во времена ее лихие.

Я засыпаю в этих далях,
Где утром в зеркале небесном
Рождается в пурпурной мари
Земли Задонской цвет чудесный.

И воскрешаюсь пред тобою,
Моя река, когда я болен.
Святая Русь, места святые!
Пусть вечно славится Россия!

Тёплый снег от алой крови,
Наследило вороньё.
В отдалении кто-то стонет,
У меня ж горит нутро.

Сколько россыпей жемчужных
Поглотила мать-земля!
А к утру метель завьюжит,
И кругом — поля, поля…

Хатки бедные чернеют,
На погосте — тишина…
Стариков глаза белеют —
Солью вымыты года.

СИНЕГЛАЗКА

Ночь догорает, будто спичка, горячий шёпот, чей-то бред.
Гангрена. Кровь. — Воды, сестричка! –
Скрипя зубами, просит дед. Война. Разруха. Лазарет.
Восток по небу – сукровицей, заря глядит в пустой зрачок,
Знать, всё же помер старичок… Июль. Зловонная жара.
И кто-то с самого утра: — Помилуй, мя! Сестра! Сестра!

Кровавой ватой облака плывут по небу вдаль куда-то…
— Сестра, я жив? — Живой пока.
И на холодный лоб солдата ложится тёплая рука.
Невыносимо. Дико. Жутко! И боль лишает нас рассудка,
По капле утекает жизнь… — Держись, родименький, держись!
Карболка, йод, новокаин. Свинцовый град. Осколки мин.
Увы, помочь сестра не в силах, когда течёт отрава в жилах,
И смерть, от имени Христа, целует раненых в уста…

Ей, вместо платья выпускного – пропахший порохом халат.
— Ну, что ж, гражданка Иванова, — майор взглянул почти сурово, —
Вас направляем в Медсанбат.
Она мечтает отоспаться, но снова раненых везут:
Зелёнка, морфий, шина, жгут, бинтов нестиранных гора,
И тут, и там кричат: — Сестра! Как величать-то, Синеглазка?
Крик боли, морфий, перевязка, а в небе, полном тишины –
Таблетка горькая луны…

Её мы кликали «сестричкой», и оглянувшись вдруг назад,
Я вспоминаю медсанбат, военных будней перекличку
И тех, не выживших солдат, и ангела в халате белом.
Внутри её плескался свет! И пусть поблекнут жизни краски,
Улыбку нашей Синеглазки я вспомню через тыщу лет…
Ведь подвигу забвенья – нет.

Берёза

Шумят берёзы у могил солдатских…
И в память тем, что жертвуя собой,
кричали в трубки фронтовых радиостанций,
простой, исконно-русский, позывной:

– «Берёза»! Я – «Берёза»! Отвечайте!..
Снег выпавший от крови алым стал –
атаку давят вражеские танки,
вокруг – чернеет грудами металл…

– «Берёза»! Я – «Берёза»! Не молчите! –
Срывающимся голосом звеня. –
– Одна здесь! Танки рядом! Поспешите!
Огонь, родные, дайте на меня!..

Смертельную зажав ладошкой рану,
фашистских гадов прочь просила гнать.
– Коль живы будете, то напишите маме,
мол, так и так… Осталась воевать…

Дрожала, слушая, знававшая немало
снарядами изрытая земля,
как из последних сил «Берёзонька» стонала:
– Огонь! Скорее! Дайте на меня…

Белея в сумерках с пригорка одиноко,
средь поля, где весь день гуляла смерть,
берёзка тонкая роняла ненароком
на косы мёртвой той девчонки медь…

Светилась, белоствольная, качалась,
приметна на юру издалека –
сама природа сберегла её, казалось,
чтоб подвиг павших помнили в веках…

Шумят берёзы русские… Не гнулись
в бушующих железе и огне.
Оплакивают всех, кто не вернулись –
в бою остались. Вечно – на войне…

Посвящается Станиславу Алексеевичу Беззубкину
Командиру самолета ИЛ-76, потерпевшего крушение над Белгородской областью 24.01.2024 года

По морю житейскому айсбергов,
Плывем, жизнь тихонько проходит,
Но подвиги светят и случай один
Как вспышка, мне в память приходит.

На небо гляжу, вот приходит весна
Окрест уж трава зеленеет,
По городу нашему катит война,
И тяжесть на сердце сильнее.

Так было- в наш город летел самолет,
Там пленные молча сидели,
Случилось, как птица, подбит сходу влет,
Он падал, казалось, минуту.

В эпоху пришлось всем нам жить перемен,
Стране нашей верно случилось,
Тех пленных везли на серьезный обмен,
Уж были назначены числа.

Как время тянулось в данный момент,
Вдруг вырулит, сядет и точка,
Пронзил облака и стремительно вниз,
Поселок внизу виден точно.

Внизу замелькали деревья, дома,
Един экипаж-уваженье!
И выбора нет, что так сводит с ума,
Тогда командир принял решенье.

Коль так уж случилось, развеял беду,
Пусть даже ценою всей жизни,
От мирных домов самолет уводил,
Осколками небо вдруг брызнет.

Детей теперь больше своих не растить,
Был русским простым офицером,
Любимая, мама, случилось, прости
Им спели небесные сферы.

Валил черный дым,
Натужно взревели моторы,
Тогда самолет, завалившись на бок,
Ушел точно в сторону поля.

Вот время уж вышло, закроет портал,
Моторы срывались от воя,
Борясь с притяженьем корабль умирал
Так словно бы что-то живое.

Ревели моторы, чудовищный гул
На части порвали всю душу,
От мирных домов самолет отвернул
Теперь тишину не нарушит.

Прорвался бы словно болевший нарыв
И замерло время, мгновенье,
Там, в поле, вдруг ахнул чудовищный взрыв
Прошла смерть нежданная тенью.

Огромное небо, но только на всех
Мгновенно вдруг сузилось в точку,
Враги отмечали, конечно, успех
Для них была радостна ночка.

А мы же грустили сейчас, погодя,
Живет боль за белой горою,
И плакало небо слезою дождя
Так мы обретали героев.

Мы солнца победы увидим восход,
Очистится небо от дронов,
А память героев страна впишет в код,
Листву ветерок тихо тронет.

Однажды война уйдет навсегда
Я верю, так было, так будет,
На мирной земле пусть проходят года,
Герои, мы вас не забудем!

Стоит обелиск исторических вех,
Пройдут и парады, и смотры,
Огромное небо одно для них всех
Торжественно, вечно вниз смотрит.

ВЕТЕРАН

В нашем городе жил ветеран,
От начала прошёл всю войну,
Не погиб, не скончался от ран,
Защищал он родную страну.

И сражался с врагом не страшась,
Был он ранен в бою и не раз,
Но дожил до победы — сбылась!
Шёл в Европу он через Кавказ.

Был из Грузии родом Вано,
Уважала его вся родня,
Но Иваном все звали давно,
Дядей Ваней звала ребятня.

До Берлина дойти он сумел,
На Рейхстаге оставил свой след,
Подпись там выводил его мел —
Это символ великих побед.

В нашем городе жил ветеран,
Он в шестнадцать ушёл на войну.
И с бойцами прошёл много стран…
На висках приобрёл седину.

Никогда не забыть нам его,
Ветерана Бицадзе Вано,
Сколько он рассказал нам всего…
По рассказам мы сняли кино.

Всем потомкам расскажем о нём,
Как победу ковал ветеран,
На могилу цветы принесём,
Спи спокойно, Вано, наш Иван.

Возвращайтесь!

Ребята, родные, скорее возвращайтесь!
Мы будем надеяться верить и ждать.
За Родину нашу — Россию, сражаетесь,
Но только не смейте вы там умирать!

Мы будем молиться о радужном мире
И сколько бы враг не пытался прижать,
Война не игрушка, там выстрел не в тире,
Но бой до последнего надо держать.

Ушедшие силы уже не вернуться…
И раны затянут… им долго болеть.
У русских нет правил под кого-то прогнуться,
Ведь русские ценят жизнь, а не смерть!

Война на Донбассе затронула семьи.
Уходят мальчишки, отцы и сыны.
О, "Люди руля", дай Бог Вам прозрения,
Чтоб мир в этом мире скорее бы нашли.

СПАСИБО ДЕДУ

Мой дед достойно воевал,
Громил врага, ходил в атаку
И не однажды умирал,
Был ранен, проявив отвагу.

А дома ждали – сын, жена,
Дочурки три и мать седая,
Их жизнь в тылу была сложна,
Дед воевал, всё это зная.

Он защищал страну и дом,
Пройдя войну простым солдатом,
Он пол Европы шёл пешком
И с другом верным автоматом.

Мой дед Григорий написал:
Дождись меня, жена родная…
Письмо отправил, но не знал-
Не скоро встреча роковая…

Четыре года шла война,
Дед хоронил друзей отважных,
Но отомстил за всех сполна…
Что званий нет — совсем не важно.

И нет ужасней той войны,
Где гибли храбрые солдаты,
И нет достойней той страны,
Что победила в сорок пятом.

Дед до конца свой путь прошёл,
Встречал Великую Победу
И май, который вновь расцвёл…
Я говорю – спасибо деду!

Памяти Анны Прокофьевой

У войны не женское лицо…
Смертный саван, словно платье белое
Подарила. Вместе с ним кольцо;
Что же ты, война, дурная, сделала?!

Закружила, в сети завлекла,
Бросила в огонь, где скачут черти,
Что же ты ее не сберегла,
Не смогла отбить у лютой смерти?

Отдала, красивую, одну
Роковой судьбе на растерзание,
Век тебе гореть, война, в аду
За её мучения и страдания;

Не отвоевала, не спасла,
Подложила ей, бесстрашной, мину,
Почему ты к ней была так зла?
Потому что Родину любила?

У войны не женское лицо,
А ухмылка дьявольская. Рано
Жизнь оборвалась — так деревцо
Гибнет под напором урагана.

Молитва

В поле лягу я на травы,
Жадно запахи вдохну,
Обниму руками землю
И от счастья запою.

Русь родная, будь великой,
Непокорной, вольной будь!
Ибо ворон чёрный-чёрный
Колет в ласковую грудь!

Собери все соки силы,
Горы, реки, города…
И от силы той отхлынет
Враг жестокий навсегда!

И молитвой чистой с неба
Усекут главу врага!
Ворон чёрный, наше небо
Обожжет твои крыла!

Без войны

Шлифуй своих страданий неприглядность
И мысли ржавые на полки не клади!
Как хочется увидеть всю нарядность
Моей страны без пагубной войны!

И крепкий сон, что в утро наступает,
Не омрачать вновь приступами зла,
И видеть, как звезда вдали мерцает,
И знать, что дышит радостью Москва!

ПАМЯТИ СВЕТ

Ночь зашлась в истошном стоне,
Снова не усну…
Я в разбитом эшелоне
Еду на войну.

Руки грею о буржуйку,
Стынет в жилах кровь,
Холод – страшный. Голод – жуткий!
И бомбёжка – вновь.

Я погибну под Смоленском…
Или под Ельцом?
Не видавший ласки женской,
Скошенный свинцом.

Безымянная могила,
Незнакомый лес…
Прах слезами окропило –
Дождь полил с небес.

Резеда и одуванчик,
Облетает цвет…
Сын Земли, безусый мальчик,
Восемнадцать лет.

Вместо хаты – склеп из глины,
Злая колыбель,
Осыпается калина
Кровью на постель.

А зимой – снега по пояс,
Летом – соловьи,
Я – родник. Я – хлебный колос.
Соль своей Земли!

Память – скорбь! И всё же кто-то
Обо мне взгрустнёт,
В день Родительской субботы
В тишине всплакнёт.

Память – боль! От этой боли
Хочется кричать…
Я в последнем эшелоне
Ехал воевать.

И оставшись там навечно,
Понял – смерти нет!
Если в сердце человечьем
Память – это свет.

Воды рек Руси хранят

Лес да поле, реки горя,
Сонных трав ночной дурман…
Предо мною жизни море,
Русской жизни стон и гам!

Ветер воет в старой церкви,
Плачет раненый закат,
Отражение бессмертия
Воды рек Руси хранят.

Лоскутами сшито небо,
Ночью – яркий звездопад,
Нет, не канет память в Лету
О победных днях, солдат!

Вспоминаю часто деда,
Он – за русское страдал,
И за Родины Победу
Жизнь он свою отдал.

Поле, травы, свежий воздух,
Утром – стелется туман…
Поглощают реки горя
Всё, что в жизни есть обман…

ДОГОНЯЯ СВОЙ ПОЛК

Все солдаты, ушедшие после войны
Через год, через два, через тридцать,
Догоняют свои боевые полки,
Журавлями скользя сквозь года и границы,
Повторяя друзей своих путь боевой,
Осеняя крылами все их обелиски.
Вы – последняя память второй мировой,
Что тревожит сердца и далеких, и близких.
И нет вашей вины в том, что выжили вы
В сумасшедшем огне, охватившем полмира.
Превратились вы в эхо прошедшей войны,
Сокрушив в вознесенного в Дойчланд кумира.
На ваших могилах нет вечных огней,
Приходят к вам близкие люди.
Здесь только молчанье и шелест ветвей,
И надпись гласит: "Не забудем…"

Грозовое пламя

"Прощай!" — кричу тебе до боли,
Душа, погибшая в неправедной войне,
Но не бывает в мире войн без крови,
Как жизнь не цветет в сырой земле.

За Родину, оружие взяв в руки,
Сроднившись с безысходностью войны,
Сражались и терпели стойко муки
И прадеды, и деды, и отцы…

За Родину, которая безмерно
Желала красотою жизни цвесть,
Сжигались дети в лагерях смиренно,
И плавилась в боях людская жесть.

Коснувшись молча памятного знака,
Который правду о войне хранит,
Почувствуй сердцем грозовое пламя
Тех, кто за нашу Родину погиб!

Война

Ногатою обветшалой на погост придёт зима,
И крестов расставит много эта новая война,
В земляные комья бросив всё, что жизнью отцвело.
Приходите же напиться и омыть своё лицо!

Я зажгу костры святилищ на пороге всех страстей,
На измученные лица мой расплещется елей,
Ярким заревом взметнутся над церквями небеса.
Приходите же напиться из святого родника!

Крысой подлою крадётся душегуб от тёмных сил,
Враг добра и миротворства, тот, кто злобою прогнил.
Порождение уродства в нём — с оскалом мытаря.
Приходите же напиться из святого родника!

Тяжкий сон

Тяжкий сон мне снился ночью:
По дороге я иду,
Заметались в небе грозы,
Звон послышался в миру.
Оторвался крест небесный
И упал на вал земли,
И возник тогда телесный
Ангел смерти, весь в крови.
Что ты ищешь в этом поле? —
Он спросил меня во сне.
Я ищу здесь ветры боли,
Боль всегда жила во мне.
Он сорвал из поднебесья
Белый цвет моей души,
Протянул мне и ответил:
— Не ищи любви в крови!

Не забытая всеми война

Тихо строчки ложась на бумагу,
Как родные своих сыновей,
Отправляли на бой, на отвагу
Не сосчитать сколько было смертей.
Не щадя, сколько душ загубила,
Эта темная серая мгла,
Тяжкой поступью, долго бродила
Не забытая всеми война.
Файлы, фильмы, литература
Нам не смогут всю боль передать,
Да мы просто не представляем,
Как им там было всем выживать.
Как фашисты, идя по солдатам,
Добивали, смотря им в глаза,
Как фашисты, детей забирали
Как у мам всех катилась слеза.
Тихо строчки ложась на бумагу,
Как родные своих дочерей,
Отправляли на бой, на отвагу
Сколько женских там было смертей.
Сколько храбрости духа, упорства
В этих хрупких, девичьих плечах
Взять всю волю в кулак, и в окопах
Перевязывать наших солдат.
Там война как заря, алой кровью
Разливалась слезами и горем,
И под крики живых журавлей,
Эти души взлетали толпою
Над просторами русских степей.
Так давайте же скажем спасибо,
Прародителям всех сыновей,
Что за Родину, верно сражались
Не считая всех прожитых дней,
Твердо двигались к этой победе,
От фашизма спасая людей….

За последней чертой

1.
Разноцветные листья плавно кружились, подхваченные ветерком, и опавшая роща светлела, становясь полупрозрачной. Золотые лучи солнца простреливали её насквозь.
Шапошников долго стоял на крыльце, заворожённый, не решаясь постучаться в дверь. Обдумывал, какие слова скажет хозяину. Слова были тяжёлыми и язык не поворачивался произнести их вслух. Он крутил их так и эдак – всё казалось неуместным, никчёмным. Надо бы поддержать односельчанина, сообщая ему горькое известие. А как? Владимир Антонович понятия не имел. В подобном положении старый труженик оказался впервые.
– Господи, грехи наши тяжкие! – вырвалось у него. Перекрестился, сорвал с головы шапку и нерешительно ударил костяшками пальцев в дверное полотно.
– Ну входи уже! Открыто! – услышал глава сельского поселения.
– Уже вошёл!
И удивился: «Поседел-то как! Как же я раньше не замечал этого!»
Шапошников продолжал разглядывать одноклассника, лицо которого было иссечено густой сетью морщин, но несмотря на это, гладко выбрито. Усы молодцеватые, будто приклеенные. Нос с горбинкой, на нём узкие очки в металлической оправе. Залысины на темени. Заскорузлые пальцы, привычные к работе на селе. Одет по-домашнему: рубаха-шотландка и потёртые джинсы, тапочки на босу ногу.
– Ты что, Антоныч, завис! Случилось чего? Вчера только виделись, а ты разглядываешь, как незнакомца!
– Да я это… Марья слегла твоя, как я прослышал… Вот, проведать решил. Думаю, можа нужно чего. А, Петрович?
– Марьюшка-то? Сердечко прихватило. В больницу отправил. Примнилось ей что-то, а что – не говорит, таится. Чем ты поможешь-то тут? Токмо терпение да время…
– Ну да, ну да… Тогда, пойду я, пожалуй…
Шапошников неуверенно развернулся к выходу. Петров двинулся за ним проводить и запереть дверь. Когда Владимир Антонович уже шагнул одной ногой за порог, остановился, как будто передумал.
– Забыл чего? Не молчи, дари свою новость! Довольно в молчанку-то играть! – сердце кольнуло, словно в него заноза вонзилась. – С Иваном моим чего? Убили?!
Антоныча словно током пронзило. Он съёжился весь, побагровел.
– Воды? – спросил Петров.
– Не… Не надо. Порученец приезжал с Ростова. Говорил, обстрел миномётный… Много наших побило… – начал запинаясь, делая паузы в словах.
– Мой тоже?
– Не знаю, Петрович. Не сказал порученец, сомневается. В Ростов, на опознание ехать надо. Спешил «почтальон» в соседний район – и оттудова людей поубивало… Да и огорошить тебя опасался. Здоровье-то у тебя, сам знаешь…
– Доброволец, блин! Едрит-ангедрит! – выдавил Петрович, грузно опускаясь на табурет и накрывая голову руками. – Одного добровольца мне мало было!
– Валидол можа, Петрович? Есть у меня…
Бывший одноклассник его только рукой махнул: иди мол.

2.
Ночью Петров почти не спал. Прикемарил только под утро. Вздрогнул, когда зазвонил будильник. Засобирался, покидал в рюкзачок приготовленные загодя вещи: «Ладно!» – решил. – «Подремлю в автобусе. Не впервой».
Однако поспать по пути в Ростов так и не получилось. Клевал носом, закрывал глаза, но почти тут же просыпался. Тревожные видения не давали сомкнуть век. И всё-таки на мгновение он провалился в короткий сон…
Чёрные дымы коптили солнце. Стояла невыносимая жара. «Полёвка» промокла от пота и прилипла к спине. По отходящей из Афгана колоне стреляли из-за каменных выступов на горных дорогах, но командир настойчиво повторял приказ: «Огонь не открывать!». Ехали на броне. Неожиданно шальная пуля ударила в спину Шапошникова, задела лёгкое. Боевой товарищ до сих пор с присвистом дышит…
Петров встрепенулся. Огляделся. Кругом «мирняк», за окнами подсолнуховые поля.
Потом ему пригрезилось опознание старшего сына во вторую чеченскую…
Он потряс головой, прогоняя воспоминания. Более кошмаров не было.
Так и просидел, уставившись в проплывающие пейзажи, до самого Ростова-на-Дону.

3.
Около полудня Петров был на КПП опознавательного центра. Назвал номер части сына, предъявил документы. В бюро пропусков психологи вызвали направленца, курирующего приписанный ему участок фронта. Втроём они проследовали в следственный комитет.
– Вы Петров Александр Петрович? – спросил следователь.
– Так точно.
– Вы извещены, что ваш сын, Иван Александрович Петров пропал без вести во время миномётного обстрела?
– Извещён?! Деревенский голова пришёл, рассказал о порученце…
– Александр Петрович, к сожалению, отпечатки пальцев не у всех погибших удалось откатать. У вашего сына особые приметы имеются? – продолжил опрос следователь. – Шрамы, родимые пятна, татуировки, пломбы?
– Зубы у него свои все. На счёт татушек точно не скажу. При мне, дома, не делал вроде. Шрам на ноге был, на левой ступне. В детстве в речке на осколок бутылки наступил. С тех пор и шрам.
Представитель следственного комитета и судмедэксперт переглянулись.
– А уж родинки Ванькины я все-все наизусть помню.
– Александр Петрович, Вам нужно будет ДНК-тест пройти, чтобы опознание было на сто процентов точным.
– Что ж я сынка своего ро́дного не узнаю? Не бойтесь, не свалюсь я в обморок. Я уже проходил эту школу. А ДНК ваше, как я слышал, месяц и боле тянется…
– Александр Петрович, есть фотографическая база, файлы в компьютере…
– Да чего там рассмотришь, на этих компьютерах?! Тень там какая-нить иль ещё чего… Словом, ведите меня к Ваньке, чего время-то тянуть!
– Как скажете, Александр Петрович! Только не сегодня. У вас остановиться есть где? Я посоветовал бы вам номер в гостинице снять на денёк-другой. Нужно тело к опознанию подготовить и бумаги оформить.
Когда через два дня по узкому проходу они спускались в холодный подвал, следователь сказал своему помощнику:
— Ладно, Валерий Вениаминович, потом протокол заполнишь! – Сделаем дело, гора с плеч!

4.
Подготовленное к опознанию тело лежало на прозекторском столе, укрытое простынёй.
– Готовы, Александр Петрович? – был задан судмедэкспертом вопрос.
Лицо Петрова побледнело. Он заметно нервничал, но держался. «Судьба за вира́жем вира́ж мне готовит!» – пронеслось в голове. Сглотнул слюну и произнёс:
– Да.
Врач откинул простыню.
– Ваш?
Ветеран вздрогнул едва заметно.
На него смотрело пустыми вытекшими глазами почерневшее от жара лицо. Единственная сохранившаяся рука с обугленными пальцами покоилась на груди. Там, где должны были находиться ноги, под простынёй угадывалась плоская поверхность стола. Что-то до боли знакомое промелькнуло в памяти Петровича и тут же скрылось за влажной пеленой навернувшихся слёз.
– Наш! – с трудом выдавил он из себя. – Родинка на правой руке…
По скулам врача заходили желваки.
– Так отсутствует ведь правая конечность! – почему-то полушёпотом произнёс привыкший ко всему судмедэксперт. – Он «поплыл», «поплыл»…

Весна нашей Победы

Есть у нашего народа праздник – общий для всех, живущих ныне на просторах бывшего Советского Союза. Этот праздник приходит к нам в начале мая, с первым цветением вишен и нежными песнями соловья. В этот день фронтовики расправляют плечи и надевают боевые ордена. В этот день наши города салютуют героям, а вечернее небо над ними окрашивается яркими красками салюта. Имя этому празднику – День Победы.

… Весна 1945 года была ранней. Лед тронулся уже в самом начале марта. Могучая сила пробуждения, ломая все преграды на своем пути, разжала смертельные объятия льда и выплеснула первые чистые потоки воды. Намного раньше обычного зацвела сирень, воздух был наполнен свежестью и даже не верилось, что где-то идут бои.

А бои шли уже в самом Берлине. Каждый переулок изрыгал свинец, каждый дом был крепостью, и его приходилось брать штурмом. Но не было уже силы, способной остановить победоносное продвижение советских войск. Словно былинный русский богатырь, приняв силы от Матери – Родины, вступил в бой с чудовищным пауком, опутавшим землю, так и Советская Армия громила фашизм – это уродливое проявление звериного существа, бросившего тень на всю Европу.

И вот однажды, жарким майским утром, среди копоти и гари, среди разрывов снарядов, свиста пуль, поднялась и встала в полный рост с развевающимся красным знаменем Великая Победа.
Тогда, в мае 1945 года, она была видна всему миру, а суровой зимой 1941 года она казалась далекой, почти недосягаемой.
Вот уже почти восемь десятилетий отделяет нас от той страшной, холодной зимы, когда весь народ, слившись воедино, стал на защиту стен святыни Советского государства. Сколько их, восемнадцатилетних парней, полегло тогда в полях под Москвой. Сколько их будет стоять насмерть под Сталинградом и Смоленском, Одессой и Севастополем. Но Победа уже тогда была вместе с ними. Она сестрой милосердия выносила раненых с поля боя под Курском, она была рядом с солдатами, форсировавшими Днепр. Она выстояла вместе с осажденным Ленинградом, она партизанила в белорусских лесах и над маленьким пятачком Малой земли развевалась ее плащ-палатка…

Неизмерима была горечь поражений и боль утрат. Но утешение было в одном – в грядущей Победе, в которую верили, которую ждали, которую приближали.

Прошёл 81 год с тех пор, как отгремели последние залпы Великой Отечественной войны. С каждым годом все меньше фронтовиков приходит в День Победы в парки и скверы наших городов. Все чаще к ним присоединяются их внуки, потому что неиссякаемым должен быть вечный огонь памяти народной, а связь поколений – непрерывной. И пока жив хоть один ветеран той священной войны, пока живы дети и внуки тех, кто на полях сражений защищал нашу Родину, или в глубоком тылу приближал нашу Победу, память о тех днях будет навсегда жить в наших сердцах. Ибо не может существовать народ, утративший память. А мы – великий народ, потому что выстояли, потому что одержали Победу в Великой Отечественной войне.

Присмотритесь, среди радостных лиц, среди скупых мужских слез, рукопожатий и воспоминаний, рядом с фронтовиками, пришедшими на встречу со своей боевой юностью, незримо присутствует она – главная гостья этого праздника – всегда молодая, всегда желанная Победа.

Так пусть же вечной будет память о той войне, о героическом подвиге нашего народа и о Великой Победе!
Вечная память павшим и вечная слава живым!

БОРИСУ КОТОВУ,
Герою Советского Союза

Он остался таким, как на этом портрете:
Молодым и красивым, как будто живой…
К сожалению, нет его больше на свете,
Не вернулся солдат со сражений домой.

Он остался лежать у Днепра, на пригорке,
Рядом с теми, кто радостный день приближал.
Не пришлось им дожить, и от этого горько,
А ведь каждый о ней, о Победе, мечтал.

Помнит Липецк и Усмань, и Горловка помнит, –
Все места, где при жизни поэт побывал.
И я тоже храню поэтический сборник,
«Мне бы крылья!» – он назван, о них он мечтал.

Раскрывал он в стихах мир всё шире и шире:
Чем он жил, и как строилась наша страна.
Как и все до войны, он мечтал лишь о мире,
Только эти мечты зачеркнула война:

Чёрной краской прошлась, всё испачкала кровью,
Показала нутро, зло и сущность врага,
Мир наполнила ужасом, страхом и болью
За страну… Как Победа была дорога!

Пропускал наш поэт через душу потери,
Даже слово «Донбасс» было – в сердце удар,
Ведь его поджигали фашистские звери –
В карусели смертельной был ад и кошмар!

Бюст Бориса стоит на «Аллее Героев», –
Он навечно остался таким молодым.
Жизнь отдал он свою, чтоб мы жили с тобою…
Пусть же в памяти нашей он будет живым!

11. 10. 2026 г.

Встреча с войной

«ВСТРЕЧА С ВОЙНОЙ» (2 вариант)

1). На пригорке в час заката пахнет свежею листвой.
Где встречаются ребята, всё покрылось в миг росой.
На скамейке у аллеи юные друзья сидят,
У подножья монумента, где погиб в войну отряд.

2). Здесь склонились низко ветви, словно флаги шелестят,
О невиданных сраженьях дуновеньем говорят.
Парень девушке клянётся просит только одного,
Чтоб тропа совместной жизни простиралась далеко.

3). И обнявшись до рассвета, будут так они сидеть.
Несмотря, что дома ждут их, любоваться и смотреть.
Вспоминая тех погибших, мысли мучают вдвойне,
Кто ушёл от нас в бессмертье ради мира на Земле!

4). На пригорке в час заката пахнет свежею листвой.
Где встречаются ребята, всё покрылось в миг росой.
На скамейке у аллеи юные друзья сидят,
У подножья монумента, где погиб в войну отряд.

«Слава погибшим воинам в разную эпоху времён, защищавших Землю Русскую… Мы помним о них всегда!»- слова автора…

Игорь Лосев,
посёлок Матвеев Курган,
10.12.2024 года.
переделанная- 29.05.2026 года.

Маяк

Я синью синь глотаю с поднебесья!
Ревёт и стонет пенная волна,
Как дикий зверь, как проклятая бестия,
Стихийно дышит в наши берега.

Со страстью рвётся покорить она те скалы,
Где светит око жизни маяка.
Ей мало потонувших от опалы
Тех кораблей, чью жизнь взяла она.

Свети, маяк, в пучине безымянной
Не дай погибнуть судну моему,
Не сгинь ты в омут сини окаянной,
Что расплескалась яростно в миру!

Блаженный свет природы первозданной,
Нам маяком будь вечно, не таи
Причал, куда душёю Богом данной
Плывем от первых всполохов зари!

"ЭКСКУРСИЯ НА ФРОНТ"
(подполковнику Георгию Митрофановичу Лосеву посвящается…)

1). Пред смертью своего земного пути,
Он пушешествовал по боевым местам,
Где довелось когда‑ то Белоруссию спасти,
Воспоминания хранил все по годам.

2). Офицер Лосев- коммунист‑ герой,
Штабом 323‑й дивизии руководил.
На "Жигулях" сквозь ветер, шум лесной,
В край возвращался, где фашистов бил!

3). "Здесь мы стояли"- дочке он шептал,
Людмила слушала рассказы о войне.
Второй раз вместе с нею «наступал»,
А память оживала ежегодно по весне!

4). Митрофанович был когда-то молодым,
На 1- м Белорусском в 27 лет,
Он вспоминал жизнь взглядом озарным,
Тот фронтовой и боевой рассвет…

Игорь Лосев,
город Донецк, регион 180,
25.08.2026 года.

На страже Родины стоять

На страже Родины стоять
Всегда должны мы непременно.
Чтоб мир законный отстоять,
Мир вечный и непеременный!

Чтобы душа всегда в пути
Над нами веяла крылами.
Чтоб каждый мог в себе спасти
Надежды, окрыленной знамя.

Нам всем сейчас, и позарез,
Как воздух, мир надежный нужен.
И чтоб не шел ни с чем вразрез,
И чтобы был, ни чуть, не хуже.

Мы все готовы, как один,
Встать на защиту наших судеб.
И чтоб с рожденья до седин
Дарить его хорошим людям.

Поэт-боец

Памяти Алексея Полуботы –
поэта, писателя, волонтёра и бойца –
добровольца, погибшего в зоне СВО.

Через цветущую маками степь
Обозреватель идёт посмотреть…
Не посмотреть он идёт, а прожить –
Всё достоверно в стихах изложить.

По облетевшей шуршащей листве
Мчит волонтёр по блестящей Москве…
Усмань – Колодезный – Новочеркасск –
Едет во многострадальный Луганск.

Белые мухи. Не в Мурманск – на юг –
Принял присягу – и движется друг…
Право имею ли другом назвать?
Брат по перу мой ушёл воевать.

Что ты, Синьковка, молчишь – ни гугу?
На ослепительном – жёстком – снегу*
Больше двух лет не могу рассмотреть,
Смог ли боец и поэт уцелеть.

Встать за свободу себя обязал,
"Всем нам добра и Победы!"** – писал.
Май. Вот и найден. Погиб. И в окне
Кольские сопки привиделись мне.

*"На ослепительном снегу" – сборник северной поэзии Алексея Полуботы.
**"И в 48 не поздно принять присягу Отечеству! Скоро за “ленточку”. Всем нам добра и Победы!" – последнее сообщение Алексея Полуботы в соцсети".

Сапоги

– Тяжёлая ты, Булька, навалилась на меня, – мама, сидящая на лавке возле подъезда, в шутку «корила» мою собаку – нарочито громко, чтоб слышали расположившиеся напротив соседки по девятиэтажке, гордая, что сама и выучила её рядом на лавочке по вечерам сидеть.
Булька чудным образом втиснулась между нами, прижалась к маме боком, устроилась, положив ей на колени обе передние лапы и ушастую голову, с довольным выражением хитрой морды созерцая округу, выполняла свои охранные обязанности так, что мало кто рядом на свободное место присесть решался.
– Да какая же она тяжёлая, Надя, что ты говоришь-то? – с улыбкой спросил подошедший старик-сосед, проживающий более сорока лет в квартире, что рядом с родительской. Сначала – жил с семьёй, а теперь – в одиночестве. Жена давно умерла, сыновья со своими уже семьями разъехались и появлялись редко. Юрий Фёдорович, полковник в отставке – высокий, худощавый, на вид значительно моложе своих девяноста, лет семьдесят пять, больше и не дашь. Коротко подстрижен, аккуратен, в жаркий вечер одет по-летнему – в светлые шорты и полосатую рубашку-тенниску.
– Как же, не тяжёлая, Юрь Фёдрыч, двадцать килограмм, как мешок картошки, – рассмеялась мама, с любовью поглаживая собаку по лоснящейся курчавой спине. – Это раньше мешки большие были, а сейчас маленькие, как раз по весу Бульки. Присаживайтесь, в ногах правды нет.
– Да, больше были, потому как раньше мешки сами шили, тащишь такой, спину надорвать можно, – проворчал сосед, не спеша уселся рядом на край лавки, закинув одна на другую загорелые в белоснежных носках ноги, обутые в добротные дорогие туфли – лёгкие, светлые, из тонкой, с узорчатой выработкой, кожи.
Булька «для проформы» зарычала, оскалив зубы.
– Тихо, тихо, – успокоила собаку мама. – Раньше всё сами делали. И мешки, и одежду, даже обувь. И ткали, и пряли сами. Моя бабушка вон тапочки с верёвочной подошвой шила, не было других. Скрепит верёвку по кругу – вот и подошва. А верх – из старого драпового пальто. Ходили в тапках этих, сносу не было.
Женщины с лавки напротив тоже пустилась в обычные для людей «в возрасте» воспоминания, наперебой делились историями из жизни. Сосед послушал их, послушал и снова заговорил:
– Да… А я в детстве как-то всю зиму на печке просидел, в школу не ходил из-за того, что совсем обувки никакой у детей не было. Мать меня в школу, пока на улице не потеплело, не пускала, говорила: «Заболеешь ить, как лечить-то? Выучисься ещё, успеешь!». И права была, если б заболел, неизвестно, чем бы болезнь кончилась, какие последствия были бы – в лётчики точно не попал бы… Так и сидел я дома – хорошо на печке, тёплая.
Пока общий разговор зашёл о пользе русской печи, он, задумавшись, молчал. Вдруг ни с того ни с сего, как мне показалось, опять начал:
– Как немцев из деревни выгнали, один – в лесочке рядом укрылся. Мальчишки, что постарше, видели его, знали, где спрятался. Они-то нашим солдатам про немца и сказали. Их, наших, в деревне человек двадцать было… Попросили они пацанов показать место, где немец схоронился. Вспугнули беглеца. Поймали. Вывели на дорогу. Завели спор, что с ним делать. Пленных-то всех ещё задолго до этого в районный центр увели. Кто ж специально с одним немцем пойдёт-то? Километров пять или больше вести его, по снегу да по лютому морозу. Никто и не захотел. Постояли, покурили. Потом командир показал немцу рукой направление, иди, мол, вперёд. Тот и пошёл. А офицер ему из пистолета в спину выстрелил. Убил, значит… Война…
Юрий Фёдорович опять ненадолго взял паузу, словно вспоминая что-то давнее, и, будто нехотя, с заминкой, продолжил:
– Не было обувки. Никакой. У всей семьи не было. Бедно жили. Дома сидели. Если выбежать по малой нужде во двор босиком по снегу – ещё куда ни шло, а по большой, – усмехнулся, смутившись, – уже проблема, холодно. Мать с того убитого немца сапоги сняла. Что было делать-то? Время такое было… А сапоги хорошие были – добротные, крепкие. Те самые, знаменитые, кованные немецкие сапоги. В них фашисты всю вторую мировую и воевали. Черные, из толстой кожи, с широкими голенищами. Подошва у сапог двойная была, да и подбиты, для прочности, парой десятков калёных семигранных гвоздей. А ещё и металлические подковы на них имелись. Между прочим, различались подковы на левую и правую. На каждой – буквенное обозначение стояло: L-Links – левая и R-Rechts – правая. Не было обувки другой. Сапоги эти одни на всю нашу семью и были. Большие. Любой из нас надеть мог. Так по очереди и носили. Морозы стояли. Мальчишки деревенские на замёрзшей реке катались – разгонятся и скользят по льду. Я в окно смотрел, смотрел, да и не выдержал, схватил сапоги, впрыгнул в них и ну, как смог, бегом на улицу. Помчался скорей-ка – на речку. Ох, как я по льду, да на тех железках!.. Восторг. Быстрее быстрых! Ношусь всем на зависть, взад-вперёд, себя не помня! Вот оно, счастье величайшее. Сколько же лет мне тогда было? Да лет восемь, наверное. Точно восемь. Не больше. Мать прямо по снегу босая за мной к речке и прибежала, влетело мне по первое число. Семья-то вся дома сидит. Не было другой обувки. В окна смотрят, а выйти из дому не могут. А я про них и не подумал. Забыл всё на свете от радости. Долго мы ещё те сапоги носили. Вот вишь, какое время было… Да никто уже ничего теперь почти и не вспомнит! Есть родня в Воронеже, но все они моложе меня, не спросишь у них про прошлое. Сам многое позабыл, – старик вздохнул, прищурился, поглядел под ноги. Хлопнул ладонями по загорелым коленям, резко поднялся, стал прощаться. – Пойду-ка я, девушки, от вас. В соседнем дворе с такими же дедами политические реалии пообсуждаю. Как же без нас-то? – ласково потрепал Бульку по загривку, устало и обречённо махнул рукой в сторону тропки между домами и медленно зашагал прочь.
Зиму Юрий Фёдорович пережил, а по весне соседа не стало…

© Copyright: Елена Николаенко, 2022
Свидетельство о публикации №122072104970

"СЕРЖАНТ "ПАУК" (Памяти гвардии сержанта Сергея С.)

1). Серёга Сиро**ов- позывной "Паук".
Он защищал Донбасс лет 10 без испуг…
На "передке" стоял не отступив ни шагу,
Закрыл нас всех собой сквозь боль и сквозь отвагу!

2). В неполных 37 ушёл на небеса,
Хоть ростом невелик, но крепки телеса…
Таскал гранатомёт тяжёлый свой в "штурмах",
Лихим и бравым видом вводил нацистов в страх…

3). Юристом в жизни был и мать любил свою.
А время всё текло спокойно, как в раю…
Через десятки лет в злосчастный тот рассвет…
Весть прилетела в дом, что сына больше нет!

4). На взрыд рыдает мать: ей трудно быть одной!
Уж больше никогда сам не придёт герой…
И рана на душе на долгие года:
Сын- в памяти отныне- навсегда!

Игорь Лосев,
город Донецк,
15.08.2026 года.

МАРУСИНА ПОЧТА

Плачет Маруся ночами,
Горькие слёзы льёт,
Лихо стоит за плечами —
Сорок четвёртый год.

Век бы не знать Марусю! –
Люди отводят взгляд…
С гулом летит над Русью
Огненный камнепад.

Маруся наденет валенки,
Через плечо – котомка…
Не повезло ей, маленькой,
Стать в войну почтальонкой!

То по замёрзшей пашне,
То по замёрзшим лужам…
Как же Марусе страшно
Нести похоронки людям!

Мысли с душой – в раздоре,
Сердце рвётся на части,
Маруся разносит горе
И сеет вокруг несчастье.

Ах ты, кручина-долюшка!
Слёзы – как море синее,
Сколько пролилось горюшка
Над золотой Россиею!

Худенькая девчонка,
Давно разучилась смеяться,
Трудно быть почтальонкой,
Если всего — семнадцать…

Ночами Марусе снится
Холод внутри конверта,
Сельчан дорогие лица,
Герои войны – посмертно.

Нет ничего тяжельше,
Труднее всего на свете,
Для маленьких хрупких женщин –
Чувствовать близость смерти…

Летит золотая пчёлка,
Покинув тепло избушки,
Девочка – почтальонка,
Рыжие конопушки.

Откуда брала только силы?
Сказать я теперь не берусь…
Сколько в моей России
Было таких «Марусь»?

Смерть не щадит солдата,
Но я бы поклясться мог:
Выбывшим адресатам
Письма приходят в срок.

МУЖЕСТВО

Я, мама, не родился храбрым,
Про смелость в книгах лишь читал,
И под высоким сводом храма
Не так уж часто и бывал.

Но для меня всегда примером
Был подвиг деда на войне…
На СВО, одним из первых,
Ушёл по огненной стерне.

Здесь, что Андрей – то Первозванный,
Здесь каждый знает, смерти – нет!
И крест нательный православный
Не раз спасал меня от бед…

Да, мы держали оборону
Сегодня утром, за грядой,
Я обнаружил в небе дроны,
И с командиром принял бой…

Семья, работа, дом, рутина –
Я не был в жизни храбрецом,
Но жизнь спасал я командиру,
Когда ударил дрон свинцом.

А жизнь, она бесценна – точно!
Вдруг слышу, рядом — шорох крыл…
Уйду за радугу досрочно —
Как жаль, жену не долюбил!

Мы с младшим сыном так похожи,
Со старшим тоже сходство есть.
Мальчишки! Знайте, что дороже
Всех благ — достоинство и честь!

А у жены, как небо, сини
Глаза, и очень добрый взгляд…
По всем, погибшим за Россию,
Пусть литургию отзвонят.

И вы две жизни проживите,
Товарищ старший командир,
А я теперь небесный житель,
Прощай, огромный бренный мир!

В садах здесь утопают храмы,
И небо – цвета «фиолет»…
Твой сын всегда был храбрым, мама,
Как не пришедший с фронта дед.

Кровавый снег

Снег идёт. Как ковром грязно-белым,
Им накрылась к полудню земля,
По нему осторожно, несмело
Подползают враги. Только я

Ещё жив среди воинов павших,
Лишь один, из вступивших здесь в бой.
Я в окопе, и с кровью смешавшись,
Тает снег, алый снег, подо мной.

Моя рана, я знаю, смертельна,
Кровь струится ручьём без конца,
Жизнь окончена, но не бесцельна
Моя смерть — я не сдерну кольца,

Чтоб избавиться в миг от страданий
И взорвать себя к радости тех,
Что ползут. Я не сдамся — заранее
Две гранаты припас, чтобы всех,

Всех с собою забрать… Невесомый
На лицо моё падает снег,
И пейзаж, мне до боли знакомый,
Побелел… Хлещет кровь…Слышу смех…

Окружают враги. Запах смерти
Они чуют, но я начеку,
Здесь я… Жив еще… Ближе, черти…
Помоги, боже, сдернуть чеку.

КРИК ДУШИ

посвящается защитнику Отечества,
бойцу СВО, позывной "Доцент"
Доцковский ( Баладурин) Александр Сергеевич
09.03.1980-02.12.2025

Осколок солнца замер на граните,
Для мамы мир в одно мгновенье смолк:
Связала шрамом порванные нити,
Укрыла болью сердце в чёрный шёлк…
Л.Шилова

В доме тихо. Мир застыл.
Фото в рамке – на столе.
Шаг ступить – совсем нет сил.
Всё как будто в серой мгле.

Будто здесь я и не здесь,
И душа горит во мне,
Обожгла внезапно весть –
Сын погиб мой на войне.

Время замерло в часах,
Сердце бьётся через раз.
Свет вокруг меня угас,
Слёзы катятся из глаз…

Взгляда с фото не свожу –
Здесь улыбчивый, живой.
В горле ком, и чуть дышу.
Огонёчек дорогой!

Больше нет тебя, родной,
Но душа твоя жива
В Божьем небе, над землёй –
Слышит все мои слова!

Будет долго бередить,
Мучить горечью беда.
Жить тебе, сыночек, жить
В сердце матери всегда!

Ты со мной, пока дышу,
В каждом вдохе. Наяву
Иль во сне, или в бреду,
Всё тебя к себе зову.

Быть в тоске мне суждено,
Тяжкий крест судьбы нести.
Но нельзя упасть на дно…
Сети в клуб хожу плести.

Ленту к ленте приложу,
Вяжет бережно рука.
Тихо Господу скажу:
"Как бессонница горька!".

Родненький, ты с высоты
Видишь каждый мой стежок.
Так спасаю от беды
Всех друзей твоих, сынок!

Щит солдатских матерей
Пусть укроет, сбережёт
Храбрых, преданных парней
И к Победе приведёт!

Чёрный шёлк – моя душа,
Криком горю не помочь.
В дом зайду я не спеша,
Ведь наступит скоро ночь…

За сыночка помолюсь,
И чтоб не было войны,
За Святую нашу Русь,
За сынов моей страны!

9 Мая

Из личного оружия в Берлине
Гремел салюта голос вразнобой.
Боец усталый на стальной машине
Сказал: «Ребята, а теперь– домой!»
Гремел салютом голос Левитана,
Полки готовились в обратный путь.
Страна лежала как большая рана –
Ты никогда об этом не забудь.
Прильнул народ к наушникам в России.
Как от войны проклятой все устали.
Как плакали, врага осилив,
Как верили мы Вам, товарищ Сталин!
Проходят годы. Как осталось мало
Тех, что свободу нашу сберегли.
Как часто людям правды не хватало,
Чтоб всё мы трезво оценить могли.
И сколько слёз пролито о погибших!
Мы только лишь поэтому должны
Не допустить повтора бед, постигших
Народ измученной страны!

КРЫЛЬЯ

Вбили стальные клинья —
Стелы в сырую землю,
А были у неба крылья
Где-то зимой, под Тверью.

Где-то в снегах, под Ржевом,
Кровь растекалась жижей,
Фронт — оголённым нервом
По оголённым жизням.

Радугой — над Хатынью,
Синим дождём — над Ельней…
Мальчики, ваши крылья
Врыли в сырую землю!

Белые, голубые
Крылья лежат под Минском —
Генеральские, рядовые,
Вдавленные обелиском.

Крылышки. Крылья. Крылища!
Небо исходит грустью,
Вам бы былую силищу,
Вам бы взлететь над Русью.

Вам бы взлететь, да соколом
Над огневою степью…
Молча стою я около
Стелы. Не плачу. Слепну.

ВАРЕЖКИ

Похоронку принесли пополудни.
Ольгуня, девка молодая и расторопная, достала из сумки документ, шмыгнула носом, отёрла варежкой иней, осевший над верхней губой.
Наталья, увидав в руках почтальонши знакомую бумагу, тяжёлым кулем повалилась в сугроб, неловко подвернув левую ногу.
Рыхлый снег принял её в объятия, будто старую знакомую. Хрустнул глухо, осев под грузным Натальиным телом.
— А-а-а! – закричала Наталья, и горячий пар повалил из её ноздрей и рта так, как будто у загнанной вусмерть кобылы. Морозный воздух подхватил надрывный крик её и далеко разнёс по обледенелой околице.
— Вставай, Наталья Егоровна, — почтальонша силилась поднять женщину, но, не удержав равновесие, плюхнулась рядом в сугроб.
Искрящийся снежный вихрь мучнистой россыпью упал на побледневшее лицо Натальи, и тут же стаял в бегущих по щекам горячих слезах.
— Айда в хату, а то простудишься, — трясла её Ольгуня, но без толку. Наталья ничего не отвечала, только смотрела, не моргая, в февральское небо серыми, с поволокой глазами. В глубине этих глаз угадывался не то небесный отсвет, не то сомнение, не то потаённая надежда.

Наталья охнула утробно, глухо, неловко перекатилась на бок и села… Вдруг слабое подобие улыбки озарило её лицо:
— Нет, Ольгуня, не могёт этого быть! Слышишь? Никак не могёт… Жив мой сын! Ошибка это, ей-богу, ошибка… Эх ты, кулёма!
Наталья выпростала руку из рукавицы, взяла у опешившей Ольгуни похоронную бумагу, сунула в карман цигейкового полушубка и, покачиваясь, побрела в сторону дома.
Ольгуня растерянно поглядела ей вслед, крепче затянула шаль, перебросила через плечо котомку и, непрестанно оглядываясь, двинулась по тропинке в противоположную сторону.
В сугробе, будто невольные свидетели случившейся драмы, остались две вмятины: одна, широкая и глубокая — Натальина, вторая поменьше — Ольгунина. Девке шёл осьмнадцатый год, и была она в самом соку. Счастье её бабье состояло в том, что перед самой войной дважды гуляла она за гумном с местным балагуром Васькой-плотником…
Дойдя до ближайшего проулка, Ольгуня оглянулась в последний раз и вдруг опрометью бросилась бежать, вспугнув сидящую на верхушке берёзы сороку. Птица тревожно застрекотала и, осыпав с веток щедрый иней, чёрной тенью метнулась прочь.

Суровый характер Натальи известен был каждому.
Жилистая, роста выше среднего, с широкой костью, имела она внешность яркую и необыкновенную. Цельный характер её обнаруживался при любом подходящем случае: правду всегда говорила в глаза, невзирая на чины и звания; в крепких крестьянских руках держала не только подворье, но и мужа своего.
Муж Наталье достался покладистый, мастеровитый, но без огонька, без искры, присущей малахольным людям. Похоронка на мужа пришла ещё по осени, в тот день, когда солнце, будто золотая печать в холодном ясном небе, подтверждало приход бабьего лета. Погода радовала душу: в палисаднике набирала ядрёности ягода калина, стаи воробышков весело щебетали, вспархивая с яблони на вишню. Вёдра с родниковой водой, стоявшие в сенцах дома, подёрнулись тонкой коростой льда. А печь в избе топилась теперь дважды – утром и вечером.
— Ты бы зашла ко мне повечерять, — звала Наталью подружка Ульяна. – Одна-то с ума сойдёшь! Степана твово, как и моего касатика, война забрала — не вернуть.
— Зайду опосля, как-нибудь, — Наталья отводила налитый горем, будто рюмка – водки до самых краёв, взгляд. – Дюже мне, подруга, некогда.
— Отчего так-то? – пытала Ульяна.
Наталья отмалчивалась…
Однажды решилась Ульяна потешить любопытство – нежданно нагрянула к овдовевшей подруге. Шагнула через порог и обомлела: в избе – жарко натоплено, а дух стоит такой, что впору вон из избы!
Воздух клубился разными ароматами: пахло ладаном, печёной картошкой, но больше всего – овечьей шерстью. Наталья, раскрасневшаяся, с горящими глазами и пылающими щеками, в цветастом переднике, вычёсывала шерсть.

— Проходи, Уля. Чайник поставлю, — Наталья отложила в сторону деревянный гребень.
Ульяна не нашлась, куда сесть. Всюду, на колченогой лавке, на кровати, на столе, большими и малыми горками лежала шерсть. Белая, словно облачко в летнем небе, и чёрная, будто грозовые тучи над селом…
На столе, ровными стопками – готовые вязанные варежки, носки, клубок со спицами, веретено…
— Батюшки-святы! – Ульяна развела руками. – Куды ж ты столько навязала?
— Знамо куда – на фронт. Зима вон какая лютая навалилась, озябнут наши ребятушки, и мой сынок Лёшенька озябнет, захворает ненароком.
— Вот оно что… Дык, и я посылку на фронт давеча собрала. Сало, чай да махру положила. Только вязать не люблю – это ты у нас мастерица!
Ульяна выбрала из общей кучи белые варежки, собралась примерить.
Внутри рукавицы что-то хрустнуло…
— Поклади на место, — приказала Наталья.
— Чегой-то там?
Ульяна, недоумённо поглядела на хозяйку, достала из варежки мятый листок.
— Письмо сыну… Да ты садись, Ульяна, чайник-то вскипел.
Ульяна вернула бумагу на место, придвинула к столу табурет.
— Тебе чай молоком побелить? – Наталья слегка приподняла широкую чёрную бровь.
— Можно и белить, а можно не белить.
Ульяна была полной противоположностью подруги. Покладистая, отходчивая, она легко могла рассмеяться и также легко могла расплакаться. Все движения души происходили в ней так быстро, так легко сменяли друг друга, словно бы погода – в капризном месяце апреле.
И сама Ульяна, в противовес смуглой и чернявой подруге — светловолоса, подвижна, небольшого роста, с приятной глазу полнотой.
— Тута варежек навязано – на всю армию хватит! – Ульяна на мгновение опустила в кипяток головку желтоватого сахара, поднесла ко рту, прищурив светло-карий глаз, с хрустом надкусила лакомство.
Наталья отставила кружку в сторону:
— Слыхала, чай? Фрица от Ржева поганой метлой погнали.
— Слыхала, как же не слыхала!
— Вот я и кумекаю, Уля… А может Лёшка мой скоро домой возвернётся?
— Оглянуться не успеешь, как возвернётся! Драпают немцы… чтоб ни дна им, ни покрышки!

Вдруг в печи, точно выстрел, громко треснуло полено. Наталья вздрогнула, взяла в руки кочергу и, отворив заслонку, пошебуршила в огненном чреве железным прутом.
— Мороз-то как ныне лютует! – вновь заговорила Ульяна.
Наталья не ответила, заворожённо глядя на разгоревшееся пламя.
В печной трубе неистово загудело, затрещало… Пламя, точно живое, разбушевалось, разыгралось, готовое вот-вот вырваться наружу. Хозяйка, опалённая жаром, в испуге отпрянула, поспешно прикрыв дверцу.
— Пойду до хаты, пока совсем не стемнело, — Ульяна поднялась. – Люди бают, волки близко к деревне приходют. У Тимофеевых курей давеча задрали.
— Ступай, Уля, да с оглядкой, — Наталья проводила подругу и накинула дверной крючок…

С того страшного дня, как принесли похоронку на сына, печь Наталья не топила, потому стужа чувствовала себя в доме полноправной хозяйкой.
Наталья вновь и вновь возвращалась к началу работы. Холодные спицы обжигали, петли соскальзывали, а закоченевшие пальцы совсем не хотели слушаться.
Иней толстым слоем укрыл окна изнутри, и что творилось там, за окном, не известно.
Слабый мышиный писк и возня в подполе не тревожили Наталью, как не тревожило чувство голода и пустой чугунок на печи. Сложив в скорбную гримасу посиневшие губы, она что-то усердно выводила на клочке бумаги, еле слышно шепча:
— Такого быть не могёт… Ошибка это… Ошибка!
Наслюнявив химический карандаш, писала снова и снова, складывая записки в каждую шерстяную варежку, пока не закончилась в доме бумага…

За последние дни Наталья сильно изменилась: под глазами — тёмные круги, возле губ — две глубокие скобы-морщины.
Сделав последнюю петлю, Наталья щёлкнула ножницами, отрезав от готовой варежки шерстяную нить, крючком протянула кончик вовнутрь, чтоб соблюсти аккуратность.
Закончив работу, тяжело поднялась, протопала валенками в чулан и вскоре вернулась с громоздким ящиком.
Одна пара, вторая, третья… Пара белая, пара чёрная… И снова белая… Стопка носков — стопка варежек…

В сенцах неожиданно хлопнула дверь.
Ульяна, едва отряхнув валенки от снега, шагнула в избу:
— Наталья!
Хозяйка, словно не слыша, не оглянулась на вошедшую, положила в посылку последнюю пару варежек, прикрыла сверху газетным листом, сказала чуть слышно:
— Вот, Уля, сыночкам моим гостинец собрала.
Ульяна, глядя на образа, перекрестилась – сын у Натальи был один-единственный… Ульяна нерешительно шагнула к столу:
— Вот и слава богу, милая, вот и слава богу… Пойдём, Наташенька, со мною.
Ульяна заботливо накинула на плечи подруги полушубок:
— А посылку твою мы завтра же отправим. Вместе на почтамт поедем, Красулю запряжём и поедем.
Она мягко подтолкнула Наталью к выходу и крепко прикрыла за собой скрипучую дверь…

Согревшись на тёплой печи, Наталья тут же провалилась в сон.
Ульяне не спалось… Засветив лампу, она долго сидела у стола, подперев голову руками и предаваясь горьким думам, прислушиваясь к ночным шорохам и к завыванию то ли ветра, то ли хищного зверя за окном.
Слёзы не один раз за вечер сбегали по её округлым щекам, быстро высыхали, и снова торили себе дорожку…
Будто что-то внезапно вспомнив, Ульяна открыла посылку, и, сунув ладонь в варежку, достала записку. На клочке бумаги, твёрдой Натальиной рукой, было выведено несколько строк. Ульяна, шевеля губами, прочла по складам:
«Сынок! Молюсь о твоём возвращении. Час победы близко. Возвращайся живым. Твоя мама».
Ульяна убедилась в своих догадках и предположениях: в каждой связанной паре, хранящей тепло женских рук, лежала точно такая же записка. И текст каждой из них оказался написанным словно бы под копирку. И адресат каждой записки оказался тем же – «На фронт. Сыну»…
Ульяна покачала головой, аккуратно сложила вещи, выключила лампу и, забравшись на лежанку, прижалась к подруге, крепко её обняв…

Утром слегка попустило.
Мороз неожиданно сдал свои позиции, и иней, отяжелев от утреннего тумана, большими белыми хлопьями полетел на землю.
Первые струйки печного дыма взвились к небу, потекли, побежали, точно струи парного молока — в подойник. И в первых проблесках зари, и в первых петушиных криках, и в протяжном мычании коровы в хлеву – всюду явственно чувствовалась близкая долгожданная оттепель.
Первая оттепель зимы сорок третьего года.

ВЗРОСЛЫЕ МАЛЬЧИШКИ

Как быстро стали взрослыми мальчишки,
Вы о войне читали только в книжке.
Гордились славным подвигом народа,
Взрослели и мужали год за годом.

Коварный враг стянул к границам силы,
Громит нещадно братские могилы.
Но крепок дух российского солдата,
Спасать страну отправились ребята.

И снова сокрушить фашистов надо,
Ведь жизнь и мир здесь – лучшая награда.
Я знаю, нелегко, солдат, придется,
Но детский смех важней под ясным солнцем.

Я верю в Вас, защитники родные!
"Никто кроме нас!" — слова не пустые
Чтоб мир и счастье на земле царили–
Вы подвиг наших дедов повторили.

(Исповедь)
– Ну, что так смотришь на меня, отец,
С вопросом и щемящим взглядом?
Как жизнь свою я прожил, наконец,
Ведь только в юности мы были рядом.

Жизнь пролетела, словно ветер в поле.
То ровной гладью, то, как ураган.
Но я не кланялся суровой доле,
Знал, для чего мне разум дан.

Бывало всяко. Радовался жизни,
Красотами природы наполнял,
Но нет к себе ни капли укоризны –
Что, как и ты, наживу отвергал.

Твоя вся грудь в медалях, орденах,
В войне ты шёл от Волги до Берлина
В жестоких, судьбоносных всем боях…
Это не часть, а жизни половина…

Мне не пришлось за Родину стоять,
Но долг гражданский отдал я сполна.
Я уже стар, а к нам война опять,
Последний вздох мой – о тебе, Страна!

Соратников твоих идёт волна,
В сердцах их клич победный не умолк,
Поглажу на портрете ордена…
Пойдём, отец, идёт Бессмертный полк!